Вождь, растущий тем, что отдаёт

Если хотите понять общество, посмотрите, что оно считает преступлением.

В 1885 году Канада объявила один обряд вне закона. Не убийство, не воровство — речь шла о щедрости.

Обряд назывался потлач. Во время него коренные народы Северной Америки раздавали всё, чем владели, и государство сочло это опасным. Запрет продержался целых шестьдесят шесть лет, до 1951 года. Если оглянуться сегодня, встаёт вопрос: почему власть боится того, что человек делает подарки?

Дарят все. Но ответ на вопрос «зачем ты даёшь?» выдаёт, что общество молча думает о власти, богатстве и человеческих отношениях.

Для одного дарить — это представление, для другого — долг, для третьего — чистый порыв любви. Под одним и тем же жестом могут скрываться совсем разные смыслы.

Сегодня мы поставим лицом к лицу традицию потлача с тихоокеанского побережья Северной Америки и представление о подарке, сложившееся в современном западном обществе по рыночной логике.

Вождь, растущий тем, что отдаёт

На потлаче вождь племени встаёт и раздаёт всё, что у него есть: одеяла, медные пластины, охотничью утварь, порой и лодки. Правило простое, но ошеломляющее — чем больше ты отдаёшь, тем больше уважения получаешь.

Этот обряд веками жил среди народов северо-западного побережья Северной Америки, на землях от Хайда-Гуаи до острова Ванкувер.

В мире этих народов память общины хранила «дающих», а не «копящих».

За таким взглядом стояло чутьё, работавшее словно закон природы: богатство существует, чтобы течь к общине, а если оно не течёт, оно загнивает. Вспомните воду — текучая вода прозрачна, стоячая начинает дурно пахнуть. Традиция потлача видит богатство именно так. Ценность человека измеряется не тем, что он держит в руках, а тем, что проходит сквозь них.

На иных потлачах эта логика доходила до крайности. Вожди не просто отдавали — они напоказ уничтожали своё добро: ломали дорогие медные пластины, бросали одеяла в огонь, а порой выливали жир в море.

Современному глазу это кажется безумием, но в той культуре несло послание: «Я так мало в этом нуждаюсь, что могу даже сжечь». Высшая форма власти над богатством — вовсе не нуждаться в нём. Два соперничающих вождя порой вступали в своего рода «поединок щедрости», и каждый пытался взять верх, раздавая больше другого. Сила здесь измерялась не тем, что копишь, а тем, что можешь выпустить из рук.

Когда я впервые прочёл об этом, я понял: этот обряд, по сути, невидимая машина перераспределения. В удачный год вождь, заработавший много, обрядом возвращал заработанное общине. Никто не оставался слишком бедным, никто — слишком богатым. То, что современные государства пытаются делать налогами и социальной помощью, эти народы превратили в обряд чести. И система эта не была сухой экономикой — рождения, свадьбы, смерти отмечались потлачем. Дарить значило заодно поддерживать живой общую память.

Дар, рождающий долг

На современном Западе подарок говорит на совсем ином языке. Подарки на день рождения, новогодние свёртки, свадебные списки — всё это часть тонкого общественного обмена. Французский социолог Марсель Мосс разобрал это в своём «Очерке о даре» 1925 года. По его мысли, в каждом подарке есть частица дарителя — своего рода душа, — и потому вы чувствуете себя обязанным ответить.

Западная экономика дара как раз и держится на этом долге взаимности. Когда кто-то дарит вам вещь дороже той, что вы способны унести в ответ, вам становится не по себе. Причина не в вежливости, а в долге — вы попали под груз обязательства, которое не сможете вернуть. Подарок здесь связывает, но в тот же миг устанавливает и тихое равновесие сил. Даритель шагнул на шаг вперёд.

Эту логику долга вы видите в современной жизни повсюду. С приближением Нового года миллионы людей охватывает тревога: «что бы ему купить?» — чаще не от желания, а от обязанности ответить. Даже если подарок нам не по душе, мы улыбаемся; а неиспользованный подарок, «передаренный» кому-то другому, прячут, будто маленькое преступление. Мы даже тщательно выверяем цену подарка: он не должен быть настолько дорогим, чтобы оставить человека в долгу, и не настолько дешёвым, чтобы он подумал, будто им пренебрегли.

Однажды я поймал это чувство в самом обнажённом виде на себе самом. Я сделал маленький жест благодарности человеку, который кое-что для меня сделал; а он в ответ протянул мне неожиданный пустячок. По логике мне хватило бы принять и сказать «спасибо». Но что-то внутри забеспокоилось — я не вынес того, что несу эту открытую нить, не ответив, и доплатил лишнее со словами «теперь мы квиты». Потом, обдумав, я посмеялся над собой: я критикую логику подарка, рождающего долг, а сам живу в самой её сердцевине. Уметь дарить — одно, а суметь спокойно принять безответно — уже иная зрелость.

На потлаче целью было дать как можно больше; на современном Западе цель чаще — «выдержать баланс».

В корне различия лежат два разных понимания собственности. На Западе богатство принадлежит человеку; добывать его, приумножать, беречь — законная сила. В традиции же потлача у богатства, не текущего к общине, нет никакого смысла. Протестантская трудовая этика постоянно воспроизводит напряжение между «зарабатывать» и «копить». Даже благотворительность не снимает этого напряжения, а лишь оформляет его как вознаграждаемое исключение.

Современное дарение превращает подарок в носителя личного смысла. Цветок, написанное от руки письмо, бережно выбранная мелочь — всё это несёт весть: «ты особенный».

На потлаче дарение — ради общины, но в форме одаривания сверху; в современном мире дарение — ради того, чтобы завязать отношения или продлить их. Один раздаёт богатство, другой связывает сердца.

Если власть боится щедрости, то боится она на деле не самой щедрости, а иного понимания силы, скрытого под ней. Даритель укрепляет свою силу или своё положение — материально или духовно.

Запад сумел превратить подарок в невидимую нить между двумя людьми. Первые ботиночки, которые мать хранит для ребёнка, надпись внутри книги, подаренной другом много лет назад… У таких подарков, скреплённых памятью, нет денежной цены, но им нет и цены вовсе. Даже самая малая вещь, выйдя из правильной руки, становится осязаемым доказательством любви.

Так что, быть может, подарок делает неповторимым именно это: способность дарить щедро, не ведя счёта, и в то же время вкладывать в подаренное смысл, особый для того человека. Сегодня чаще всего из-за житейской суеты мы назначаем подарку цену и недостаточно им дорожим. Порой даже подарочная карта сходит за подарок.

Щедрыми нас делает не то, чем мы владеем, а то, способны ли мы отдать другому частицу себя — материальную или духовную. И мысль о том, что возможен мир, держащийся на разделении с другими, для меня полна надежды…