Изумление как дверь и изумление как дом

В древних Афинах юноша по имени Теэтет стоит перед математической загадкой и не может свести концы с концами. Напротив него — Сократ. Мальчик почти стыдится собственного замешательства. Но Сократ улыбается и говорит ему то, чего тот совсем не ждал: это чувство, это изумление, как раз и подобает философу, потому что философия не рождается ниоткуда больше — только из изумления.

Платон разыгрывает эту сцену в диалоге «Теэтет» и добавляет к ней короткий миф: дочь Тавманта, бога изумления, — Ирида, богиня радуги. Значит, растерянность и есть то, что перекидывает мост между землёй и небом. Та самая цветная дуга, что связывает человека с высшей реальностью.

Любопытство превозносит почти всякая традиция мысли. Но на вопросе «а зачем оно нужно?» дороги расходятся, и расходятся глубже, чем кажется. Здесь встречаются античная греческая философия и суфийская традиция ислама. Обе освящают изумление. И обе направляют его в прямо противоположные стороны.

Изумление как дверь

Аристотель открывает «Метафизику» фразой: «Все люди от природы стремятся к знанию». Фитиль этого стремления зажигает thaumazein — изумление, оторопь, состояние, в котором замираешь перед чем-то с вопросом «как это вообще возможно?». Thaumazein не сводится к простому любопытству. Это восхищение, которое приходит раньше слов: немота перед самим фактом того, что нечто есть.

Весь метод Сократа выстроен на этом чувстве. Он бродит по афинским площадям и задаёт вопросы. Самоуверенного собеседника он доводит до точки, где тот произносит: оказывается, я этого не знал. Вот этот неудобный миг растерянности и есть начало настоящей мысли. В греческом понимании изумление — дверь. Порог, который тебя останавливает и одновременно требует, чтобы ты шагнул дальше. Остаться в нём нельзя; нужно пройти насквозь и идти к ответу.

Отсюда следует главное. Для грека изумление — начало, а не прибытие. Растерянность ценна тем, что приводит в движение, заставляет спрашивать, толкает к поиску. Она искра. Искра красива, но её работа — разжечь огонь. Замереть в самой искре для греческого ума значит оборвать мысль на полпути.

Последствия такого взгляда оказались огромными. Ребёнок спрашивает, почему небо синее. Учёный измеряет длины световых волн. Это два конца одного и того же порыва. Греческая традиция приняла порыв всерьёз и превратила его в метод: наблюдай, спрашивай, доказывай, спрашивай снова. Фалес, засмотревшийся на звёзды и упавший в яму. Архимед, кричащий «нашёл» из купальни. Разные сцены одного изумления. Любопытство перестаёт быть чувством и становится дисциплиной. А из этой дисциплины со временем вырастает вся западная наука.

И всё же не вся западная мысль видела в изумлении дверь. Спустя века Витгенштейн назовёт удивление перед тем, что нечто существует, а не ничто, самым глубоким вопросом жизни. Хайдеггер говорит о необычайности самого обычного. Это изумление уже не тому, что небо синее, а тому, что оно вообще есть. Такое любопытство никуда не бежит за ответом; оно, как и суфийское, остаётся стоять перед бытием. То, что принимали за дверь, иногда оказывается не порогом, а окном.

Изумление как дом

В суфийской традиции ислама хайрат — изумление — совсем другое. Не начало пути, а скорее его конец. Может быть, даже то, что лежит за концом. У суфийского странствия есть стоянки, макамы, привалы, которые проходит душа. Приходит покаяние, приходит терпение, приходит любовь, приходит хмель восторга. Но хайрат ложится поверх всего этого, на самую вершину. Не первая искра, а высшая точка, до которой можно дойти.

Джалаладдин Руми, пытаясь передать это состояние, упирается в нехватку слов и повторяет: изумление, изумление, изумление моего изумления. Повтор здесь не оговорка. Это честное признание, что слово не выдерживает смысла, который обязано нести. В миг хайрата человек перестаёт спрашивать «кто я?» — потому что в этот миг растворяется и спрашивающий, и ответ. Оба сходятся в одно. И если ты способен спокойно изложить это состояние словами, суфийская традиция скажет: значит, оно ещё не пережито.

Самый резкий пример такой позиции — аль-Газали. Человек, преподававший сотням учеников в самом престижном медресе Багдада, блистательнейший ум своего века, в тридцать шесть лет входит в тяжёлый душевный обвал. По его собственному рассказу, однажды у него отнимается язык: он просто не может вести урок. Он оставляет кафедру, славу и достаток и уходит нищим дервишем. Вывод, к которому он пришёл, звучит так: самое достоверное знание приходит не рассуждением, а вкушением. Вкус мёда не умещается в описание; мёд нужно попробовать. Бог для него был того же порядка — не теорема, которую доказывают, а истина, которую пробуют на вкус.

Такой обвал на вершине признания не привязан к одной культуре. Толстой в «Исповеди» описывает ту же поломку: слава, семья, имение, всё сделано, и вдруг вопрос «зачем?» выбивает из-под жизни опору. Он прячет от себя шнурок, чтобы не повеситься, и перестаёт ходить на охоту с ружьём. Вывод у него по форме газалиевский: разумное знание на вопрос о смысле жизни ответа не даёт, ответ живёт там, где человек перестаёт доказывать. Между багдадским медресе и Ясной Поляной восемь веков, а изгиб пути один и тот же.

Здесь и обнаруживается главное различие. Суфийское изумление переживает отсутствие ответа не как утрату, а как встречу, как соединение. Человек годами гонится за своими вопросами, за каждым ответом находит новый, пока не доходит до точки, где само спрашивание растворяется в том, о чём спрашивал. Для грека это тупик. Для суфия — пункт назначения. Обе традиции стоят на краю одной пропасти. Только одна отступает и начинает строить мост, а другая раскрывает руки и падает. Странно то, что покой извлекают обе: одна — покой понимания, другая — покой предания себя.

Два предания рядом поднимают вопрос: как одно и то же чувство выводит в два противоположных места? Ответ спрятан в мере доверия к разуму и к языку. Греческая мысль доверяет логосу, то есть и уму, и слову. Любопытство начинает разговор; философия и есть логика, рождённая из изумления. Суфийская традиция метит за предел языка и ума. Для неё любопытство обретает смысл ровно там, где кончается речь. Это не произвольный культурный вкус. Расстояние между двумя традициями — это глубокое расхождение в том, насколько близко разум способен подойти к Богу. Для грека божественное схватывается умом. Для суфия ум — граница, которую на пути к Богу в какой-то момент приходится оставить позади.

Любопытно, что превращать незнание в мудрость умел не только Восток. У средневекового Запада для этого было своё имя: docta ignorantia, учёное незнание. Николай Кузанский объясняет его через геометрию: многоугольник, вписанный в круг. Сколько ни умножай стороны, многоугольник приближается к кругу, но кругом не станет никогда. Наш разум и есть этот многоугольник, а истина — круг. Высшая мудрость в том, чтобы честно признать это расстояние.

Иван Карамазов формулирует ту же границу почти геометрически: ум у него, по собственному признанию, эвклидовский, земной, и потому вопросы не от мира сего ему не по силам — а он всё равно берётся их решать. В этом упрямстве и держится весь спор. Разум знает свой предел и продолжает мерить. Грек стоит в дверях и идёт дальше. Суфий остаётся и обживает. Порог у них один и тот же.