Земля: собственность или живое существо?

«Разве можно продать землю? Разве можно продать небо?» Этот вопрос задал вождь лакота Сидящий Бык. Это был не лозунг, а настоящий вопрос. И внутри него пряталось нечто гораздо более глубокое: чтобы владеть чем-то, разве не нужно сначала признать это вещью? Сидящий Бык смотрел на землю иначе. Для него земля была не товаром, а родственником.

То, чем мы считаем землю, полностью меняется от культуры к культуре. Для одних это номер в кадастровой записи. Для других — живое существо, по которому когда-то ходили предки. Земля лежит под всеми, кто живёт, и над всеми, кто умер.

Мать, которую нельзя продать

В языке лакота есть молитва: «Mitákuye Oyásʼiŋ» — «Мы все родственники». Сказано это не только о людях. Земля, река, гора, волк, орёл — все они внутри этой сети родства. Для лакота Паха Сапа, то есть Чёрные холмы, подобны священному предку. Живое существо, где обитают духи, где молятся, с кем разговаривают. Мать нельзя продать. Паха Сапа тоже нельзя.

В 1868 году договор в форте Ларами закрепил эти земли за лакота навечно. Потом в Чёрных холмах нашли золото. Договор был разорван в одностороннем порядке, земли отняты. Но самое поразительное случилось много позже. В 1980 году Верховный суд США постановил, что земля была изъята незаконно, и присудил лакота компенсацию — с процентами более семнадцати миллионов долларов. Лакота отказались взять эти деньги. Отказались потому, что принять их означало навсегда отказаться от притязаний на землю. Сегодня этот счёт превысил миллиард долларов и лежит в казначействе нетронутым.

Такой взгляд не был исключительно чертой лакота; это была общая интуиция коренных народов континента. Другое знаменитое высказывание приписывают вождю суквомиш Сиэтлу: «Как можно купить или продать тепло неба? Эта мысль была чужда коренным жителям Северной Америки». Для этих народов земля была не имуществом, а отношением. Живым целым, где похоронены предки, где рождаются дети, где пасутся бизоны. Для народов Великих равнин стада бизонов и земля составляли одну неразрывную ткань; уничтожить одно значило убить и другое. И потому истребление бизона Западом било не по животному, а по целому образу жизни.

Это разрушение не было случайностью — оно было осознанной стратегией. Генералу Шеридану приписывают слова о том, что быстрейший путь к покорению коренных народов лежит через сокращение бизоньих стад до голода (документальных подтверждений того, что генерал Шеридан произносил эти слова, нет; само утверждение восходит к книге воспоминаний 1907 года). Армия раздавала охотникам бесплатные патроны. На равнинах, где бродили миллионы бизонов, к началу двадцатого века осталось лишь несколько сотен животных. Чтобы забрать землю, сперва ударили в её сердце.

Сказать «нет» миллиарду долларов. Услышав такое, поначалу трудно поверить. Но дело не в деньгах. Для лакота взять эти деньги — то же самое, что признать: у матери есть цена. Есть вещи, для которых вопрос «сколько это стоит?» несёт оскорбление внутри самого вопроса. И, возможно, этот отказ задаёт современному миру тихий, но неудобный вопрос: в эпоху, где мы заранее предполагаем цену у всего, остались ли среди нас те, кто помнит, что бывает непродаваемое?

Чей труд, того и земля

В современном Западе история земли начинается с философа: Джон Локк и теория труда. В семнадцатом веке он сказал: если ты вкладываешь в землю труд, если ты её засеваешь, обрабатываешь, строишь на ней — она становится твоей. Эта «теория труда» заложила фундамент права собственности и сегодня встроена в ядро почти всех правовых систем. Христианское богословие стояло рядом: в Книге Бытия человеку было сказано владычествовать над землёй.

Затем пришла ещё одна доктрина: terra nullius, принцип «ничейной земли». Если сообщество не обрабатывает землю в той форме, которую признаёт Запад — не огораживает её, не заносит в реестр, — земля считалась бесхозной, и её можно было занять. Так земли народов, живших на одном месте тысячелетиями, на бумаге сменили владельца «законным» образом. Именно в этом была трагедия народа Сидящего Быка: их почтение к земле в глазах Запада было ровно тем, что делало эту землю «пустой».

Любопытно, что эта логика сначала была опробована Западом на самом себе. В Англии движение огораживаний превратило общинные пастбища, веками открытые для всех, в частную собственность; крестьян согнали с земель, которыми они пользовались. То есть идея превратить землю в товар была отрепетирована на собственной европейской бедноте задолго до колоний. Похожий разрыв позже прошёл и через русскую деревню: столыпинская реформа выводила крестьянина из общины на отруб и хутор, превращая мирской надел в личное владение. Сопротивление ей питалось не одним хозяйственным расчётом — за ним стояло старое крестьянское убеждение, что земля Божья, а значит ничья, и торговать ею человек права не имеет.

Этот взгляд оказался чрезвычайно продуктивным — он открыл дорогу современному капитализму, земледелию и промышленности. Но за каждой изгородью осталась и история ног, что когда-то ступали здесь свободно. Собственность принесла защищённость; но одновременно построила новый мир, который говорит: «это моё, тебе сюда нельзя». Толстой всю позднюю жизнь спорил именно с этой конструкцией: землю, считал он, нельзя присвоить так же, как нельзя присвоить воздух или солнечный свет, и потому он с таким жаром взялся за проект Генри Джорджа обложить налогом саму земельную ренту, а не труд.

Если положить две перспективы рядом, различие обнаруживается не в праве, а в вопросе «что вообще существует?». Для лакота земля живёт, чувствует, вступает в отношения — она субъект. Для Запада земля измеряется, делится и присваивается — она объект. Один взгляд видит человека частью земли; другой описывает землю как часть человека, то есть как его имущество.

Там, где правы оба взгляда

Видеть землю не как бесконечно эксплуатируемый предмет, а как часть сети, внутри которой ты находишься, — именно к этому современная экология пришла через тысячи данных. Лакота прожили это тысячи лет не как теорию, а как образ жизни. Часть того, что сегодня называется «устойчивостью», сводится к родству, которое они знали с самого начала. Эта интуиция сегодня отзывается в неожиданном месте — в сводах законов. Река Уонгануи в Новой Зеландии, Ганг в Индии, река Магпи в канадском Квебеке получили правовую «личность».

То есть эти реки теперь не «что», а «кто»: их течение, их чистота, сохранность их экосистемы стали правами, которые можно защищать в суде.

Там, где Локк называл землю «объектом для обработки», современное право тихо возвращается к языку лакота: некоторые существа существуют не для того, чтобы ими владели, а для того, чтобы с ними были в отношениях.

С другой стороны, на то, что не принадлежит никому, может претендовать каждый. Подход Запада, возможно, был необходимостью для растущего населения планеты. Право собственности убрало неопределённость: кто чем владеет, какой договор действителен? Без этой ясности не построить ни крупное земледелие, ни города, ни инфраструктуру. Без гарантии индивидуальной собственности не сложились бы ни кредит, ни жилищное финансирование, ни долгосрочные вложения.

Возможно, будущее — в соединении двух взглядов: в том, чтобы свести вместе защищённость и порядок, данные Западом, и почтение к земле, идущее от коренных традиций. Потому что беречь землю и одновременно справедливо жить на ней получится только тогда, когда мы перестанем видеть в ней и просто имущество, и неприкасаемое табу.