Тоска по дому: между наем суфия и камнями Итаки

Тоска по дому

В 1688 году в Базеле молодой студент-медик искал имя для странной болезни. Иоганн Хофер заметил, что швейцарские наёмники таяли на полях сражений от непонятного недуга. У них поднимался жар, пропадал сон, а некоторые из них по-настоящему умирали. Причиной был не микроб. Причиной были далёкие горы — колокольчики родных стад, запах родной долины убивали их или доводили до состояния хуже смерти.

Хофер дал этому недугу имя, соединив два греческих слова: nostos (νόστος — возвращение домой) и algos (ἄλγος — боль). Так родилась «ностальгия». Поначалу это слово было не описанием чувства, а диагнозом.

А самое странное вот в чём. Пока Запад укладывал это чувство на стол, будто болезнь, Восток возвышал его, словно молитву. Турецкое слово «хасрет» и слово греческого корня «ностальгия» касаются одной точки, но смотрят на неё с совершенно разных сторон.

Одно хочет вернуться домой. Другое спрашивает, что вообще такое дом. Расскажем по порядку.

Голос, вырванный из тростника

«Маснави» Руми начинается с одного повеления: «Слушай». А потом говорит най. «Послушай эту свирель, как она сетует, как рассказывает истории разлук».

Най — это тростниковая флейта. Её срезали с камышового поля, оторвали, и вернуться в те влажные земли она уже не может. Но этот разрыв не заставляет её умолкнуть — напротив, он делает её поющей. Тростник опустел внутри — и потому обрёл голос. Останься он на поле, он был бы лишь безмолвной болотной травой.

В тюрко-суфийской традиции тоску по разлуке передаёт голос ная. Эхо души, оторванной от своего божественного истока, отзывается в человеке — как стон свирели. Человек вылеплен из глины, но оживлён божественным дыханием; напряжение между этими двумя началами и рождает неутихающую тоску. Тоскуете, по сути, не вы — тоскует дыхание внутри вас, тоскует по источнику, из которого пришло.

Одна маленькая деталь делает эту мысль ещё яснее. Руми ставит слово «разлука» не в единственном числе, а во множественном. Разлуки. Как будто разрыв — не однажды случившееся событие, а состояние, что переживается заново в каждое мгновение.

Най при каждом вздохе вспоминает, что снова оторван, и с каждым звуком тоскует заново.

Юнус Эмре произносит тот же огонь языком проще: «Иду я, сгорая, сгорая; любовь окрасила меня в цвет крови». У Юнуса тоска — не болезнь. Это миг, когда душа вспоминает собственную правду. Не прибегая к образу ная, Юнус приходит к той же сердцевине.

Любопытно: он говорит это не придворным персидским, как Руми, а турецким языком анатолийского крестьянина, и хасрет сходит к народу, входит в речь каждого. А сам Джалаладдин Руми, живший на землях нынешней Турции, писал по-персидски.

Стоит осознать вот что. Суфийская традиция не пытается вылечить тоску — она её бережёт. Ведь если тоска пройдёт, оборвётся и связь. Швейцарский солдат, тосковавший по своим горам, хотел исцелиться. А тому, кто дует в най, исцеление не нужно — он ищет возвращения к истоку.

Камни Итаки

А тоска Древней Греции рождается на совсем иной почве. Не в небе, а на земле.

Одиссей победил Трою, выиграл войну — но победа ничего ему не дала. Ещё десять лет его носило по морям на пути к родине. Гнев богов, чудовища, колдуньи, бури. У Одиссея было одно-единственное желание: родная Итака. Жена, сын, собственный скалистый остров. «Одиссея» Гомера в самой своей сути — история nostos, песнь о возвращении.

Здесь тоска осязаема. Это тоска по лицу, по двери, по оливковому дереву. Одиссей ищет не отвлечённый исток, а дом, который можно потрогать руками. В мечтах Одиссея — камни Итаки, её вода, её запах.

Вот маленькая насмешка истории: тоскующая душа Одиссея приходит из Древней Греции, но слово «ностальгия» приходит не оттуда. Это слово выйдет из-под пера базельского врача три тысячи лет спустя. Греки прожили чувство, а имя ему дала западная медицина. Дух слова «ностальгия» древний, но само имя — новое.

И ещё одно. Nostos в греческой культуре был священным желанием. Герой, не сумевший вернуться домой, был самым трагическим из героев. Странствие Одиссея было не наказанием, а испытанием, и наградой за него было прикосновение стопы к родной земле.

Почему одна тоска — внутрь, а другая — наружу?

Так почему же две тоски смотрят в столь разные стороны? Ответ спрятан в вере и в устройстве мира.

В суфийской мысли этот мир — временный постоялый двор. Настоящий дом не здесь, а в том истоке, откуда пришла душа и куда она вернётся. Потому тоска обращена внутрь. Она указывает не куда ты идёшь, а откуда ты пришёл. Хасрет — не компас, а припоминание.

В древнегреческой же мифологии боги и люди делят один и тот же мир. Олимп стоит на вершине горы, а не за пределами неба. То, по чему тоскует Одиссей, — не священный исток, а вполне земная Итака с её камнями и почвой. Потому тоска обращена наружу — она связана с картой, с направлением, с осязаемой целью.

Восток говорит тебе: «Помни, откуда ты пришёл». Запад говорит: «Найди, куда ты идёшь». Две тоски без конца пытаются заполнить одну и ту же пустоту с двух разных сторон.

Впрочем, обе могут быть правы. Человек может быть оторван от какого-то места — или желать в какое-то место попасть. Быть может, хасрет и ностальгия — это глаза на двух сторонах одного лица: одно смотрит в прошлое, другое в будущее.

Конец тоски — дойти ли до Итаки или вернуться ли в тростниковое поле — есть и смерть того, что её породило. И, быть может, самое тихое мужество человека в том, чтобы, зная это, всё же продолжать путь.

Кто знает свою тоску — знает и то, куда ему идти.